С демидовским лауреатом в номинации «медицина» академиком Александром Румянцевым мы встретились в Национальном медицинском исследовательском центре детской гематологии, онкологии и иммунологии им. Дмитрия Рогачева, который он основал и возглавлял почти три десятилетия. Сегодня А.Г. Румянцев — президент этого центра, где разрабатываются оригинальные отечественные программы диагностики и лечения гематологических и онкологических заболеваний у детей и подростков, трансплантации гемопоэтических стволовых клеток, клинической иммунологии, трансфузионной и генной терапии.
«Мы, детские врачи, должны любить маму своего пациента. Мама для нас даже важнее ребенка. Потому что мама — проводник нашего лечения, тоже лечащий доктор». Это первое, что сказал Александр Григорьевич при встрече. Не совсем обычное высказывание для человека, который известен как автор и инициатор фундаментальных исследований и инновационных проектов, успешный организатор российского здравоохранения. Слова «медицинские технологии», «протоколы лечения» постоянно звучали и в последующем разговоре. Однако исключительно научные, то есть во многом обезличенные, подходы к лечению тяжелейших онкологических заболеваний и способность привлекать для их реализации административный ресурс, очевидно, гармонично сочетаются с личностным, теплым отношением к маленькому пациенту и его близким. Потому что академик Румянцев, ученый с мировым именем, основатель современной школы детских онкологов, гематологов и иммунологов, — прежде всего Доктор.
Медицина — дело жизни не только самого демидовского лауреата, но также его жены, сына и дочери, их супругов, племянников. Всего в большой семье Румянцевых восемнадцать врачей, среди них терапевты, педиатры, неонаталог, гематолог-патолог, детский онколог, кардиолог, невролог, нейрохирург. «Могли бы уже организовать семейный бизнес», шутит академик Румянцев.
— Вы, Александр Григорьевич, родоначальник этой медицинской династии?
— Нет, я продолжатель. Детским врачом была моя мама. В 1940 г. она поступила во 2-й Московский государственный медицинский институт им. И.В. Сталина на педиатрический факультет, который скоро отметит столетие — в 1930 г. в СССР впервые в мире было организовано педиатрическое образование. Детская смертность оставалась очень высокой, и нужно было целенаправленно готовить врачей-педиатров, которые обладали бы соответствующей квалификацией. В мединституте девушки учились тогда четыре года, и мама успела попасть на фронт, где и познакомилась с будущим мужем, моим отцом. Он стал впоследствии юристом и не выносил медицинских разговоров, поэтому я был основным слушателем маминых рассказов. У нас дома была большая медицинская библиотека, много книг по педиатрии и по акушерству, я листал их, рассматривал иллюстрации — хотелось знать, как рождаются и развиваются дети. Мне вообще интересен был человек, его происхождение. Поначалу я даже мечтал стать антропологом, для этого нужно было идти на биологический факультет. Но все же я пошел по маминым стопам и предпочел медицину — окончив школу с золотой медалью, поступил во 2-й Московский мединститут.
— Что побудило вас выбрать в качестве специализации гематологию и онкологию?
— Моя студенческая жизнь была очень насыщенной. Я возглавлял профессиональный союз студентов, союз отличников, а еще руководил художественной самодеятельностью, сам пел песни и играл на баяне, выступал в КВН. На четвертом курсе мы проходили практику в Морозовской детской клинической больнице. Занятия у нас вела будущий профессор Лидия Алексеевна Махонова, которая вместе с Натальей Сергеевной Кисляк, будущим членом-корреспондентом РАМН, открыла первое детское отделение онкологии и гематологии в СССР. Тогда, в 1964 г., почти все пациенты с острыми лейкозами погибали. Меня поразило, насколько самоотверженно Лидия Алексеевна боролась за жизнь детей, зная, что они обречены, и все же с надеждой, что кого-то удастся спасти. Я тоже стал участником этой работы, включился в исследования в области детской онкологии и гематологии, и через год у меня уже появились публикации по этим проблемам. Поскольку я был отличником, то имел право выбора будущего места работы, и по окончании института поступил в ординатуру Морозовской больницы, где проработал 15 лет.
В 1977 г., после защиты кандидатской диссертации Александр Румянцев был назначен главным детским специалистом-гематологом Минздрава и оставался в этой внештатной должности более 40 лет. Началась интенсивная работа по созданию в нашей стране детской службы гематологии. Александр Григорьевич объездил тогда весь Советский Союз. В 1988 г. приказом Минздрава были определены принципы организации специализированной гематологической помощи детям. На базе многопрофильных республиканских, областных, краевых больниц были созданы более 25 специализированных отделений — во Владивостоке, Хабаровске, Новосибирске, Новокузнецке, Омске, Екатеринбурге, Челябинске, Перми, Нижнем Новгороде, Волгограде, Ростове-на-Дону и других городах. В 1991 г. А.Г. Румянцев основал и возглавил Институт детской гематологии (с 2011 г. — НМИЦ детской гематологии, онкологии и иммунологии им. Дмитрия Рогачева Минздрава РФ).
— Как создавался центр, и какие трудности пришлось преодолевать на этом пути?
— К концу 1980-х гг. стало ясно, что в области лечения острых лимфобластных лейкозов (ОЛЛ) мы катастрофически отстаем от западных специалистов. Я говорю прежде всего о лейкозах потому, что 50 % всех онкологических заболеваний у детей составляют опухоли кроветворной системы, а острым лимфобластным лейкозом страдает каждый третий-четвертый больной раком ребенок. Долгосрочная, более 10 лет, выживаемость пациентов с таким диагнозом в СССР составляла на тот момент около 7 %. В 1989 г. я впервые вместе с коллегами выехал за границу, в Германию, на большую конференцию детских онкологов, которая проходила в Веймаре, на родине Гете. И там мы испытали своего рода профессиональный шок, узнав, что в западных странах выздоравливают 70 % детей с этим диагнозом, то есть в десять раз больше. И объясняется это достижение тем, что в основе терапии лежит строго выверенная технология, или протокол, в котором заранее предусмотрено все, что необходимо для лечения: санитарно-эпидемиологические условия, база для лабораторных исследований, наличие службы переливания крови, полное лекарственное обеспечение, адекватная статистика и, конечно, высокая квалификация врачей и медицинских сестер. Так, больному острым лимфобластным лейкозом требуется 8 лекарств, и все они должны быть в наличии до начала лечения, как и остальные составляющие программы. У нас же стратегию лечения единолично определял врач, руководствовавшийся своими представлениями, часто интуитивными, при этом многие необходимые компоненты терапии отсутствовали. Нам стало ясно, что надо отказываться от лечения по наитию и переходить к системной терапии, к выполнению строго определенного протокола. Как ни парадоксально это звучит, чтобы добиться успеха в лечении сложных онкологических заболеваний, нужно нивелировать доктора как личность, при этом вооружив его всем необходимым, и прежде всего знаниями.
После завершения той конференции в Веймаре я не спал ночь и к утру, ни с кем не посоветовавшись, принял решение — пригласил в СССР 15 лучших специалистов из крупнейших европейских медицинских центров, чтобы они провели у нас школу для советских педиатров — онкологов и гематологов. В феврале 1990 г. в пансионате в Тульской области, рядом с усадьбой Поленово, такая международная школа состоялась и собрала триста врачей со всего Союза. Это было время всеобщего дефицита, когда не хватало не только лекарств, но и просто продуктов. На прощальном ужине, который мы с женой с большими ухищрениями устроили в Москве, наши иностранные гости спросили, чем они могут помочь. Кадры, как известно, решают все, и я ответил: «Помогите подготовить врачей». Через три месяца мои ученики отправились на стажировку в Германию за счет принимающей стороны.
В созданном в 1991 г. Институте детской гематологии Александр Григорьевич собрал на контрактной основе научный коллектив из специалистов, способных реализовать прорывные проекты. Своего помещения не было, работали сотрудники нового института на трех площадках: в Российской детской клинической больнице Минздрава России, в московских Морозовской и Измайловской детских больницах. Здание, в котором НМИЦ размещается сейчас, было введено в строй только в 2011 г.
В 1990-е гг. почти во всех субъектах Российской Федерации были открыты центры детской гематологии и онкологии, где пациенты получали стандартизированное лечение на основе адаптированных к российским условиям международных протоколов. Уже в 1992–1996 гг. обобщение опыт внедрения протокола «Москва — Берлин» показало, что результаты лечения детей с ОЛЛ по этому протоколу в России сопоставимы с данными западных клиник. Так знакомство с новейшими медицинскими технологиями и их освоение послужили толчком к организации системной помощи детям, страдающим онкологическими заболеваниями. Неоценимую помощь в этом оказали зарубежные и российские благотворительные фонды.
— Однако вы не ограничились внедрением немецкого протокола лечения острых лейкозов и пошли гораздо дальше. Насколько сейчас российская медицина продвинулась в этом направлении?
— В 1990-е гг. химиотерапия была очень токсичной. Но это единственный метод лечения онкологических заболеваний крови — ни нож хирурга, ни облучение здесь не помогут. Взяв за основу лучшие зарубежные технологии, мы постарались разработать столь же эффективную, но менее агрессивную и менее дорогостоящую программу лечения. Нужно было сделать его минимально токсичным, а также сократить время пребывания ребенка стационаре — когда-то оно растягивалось на многие месяцы, а сегодня составляет 29 дней. Первый отечественный протокол лечения ОЛЛ был разработан в 1991 г. В 2001 г., через 10 лет были подведены сравнительные итоги о использования двух протоколов лечения — германского и российского. К этому моменту уровень выживаемости детей с острым лимфобластным лейкозом в России достиг 70 %, то есть нам удалось «догнать» немецких специалистов. Теперь эта цифра составляет 95 %. На сегодняшний день самый старший ребенок, который излечился от этого тяжелейшего онкологического заболевания, — девочка, которой в 1971 г. было 12 лет, а сейчас ей 66.
Всемирная организация здравоохранения и ООН признали Россию не только страной, успешно преодолевшей разрыв с западными странами в лечении детей с ОЛЛ, но и лидером в этой области. Сегодня 68 специализированных центров в России, а также центры в Беларуси, Казахстане, Узбекистане работают по единым стандартизированным протоколам, разработанным российскими специалистами.
— В вашем центре дети не просто проходят трудное и длительное лечение, они здесь живут. Это ведь не совсем обычная больница?
— Да, необычная. У нас, например, нет комнатных растений, потому что они могут быть источником инфекции, а любая инфекция смертельно опасна для больного лейкозом, ведь химиотерапия нарушает баланс между человеком и микробиомом. Но мы делаем все, чтобы пребывание ребенка в центре было максимально комфортным, чтобы он не чувствовал себя ущербным, вел полноценную жизнь. А для этого даже тяжелобольные дети должны быть включены в образовательный процесс, как и их здоровые сверстники. И наши пациенты учатся по специальным программам. Подобные «госпитальные школы» есть и во многих региональных центрах.
— Можно ли сказать, что уровень оказания помощи детям в провинции сопоставим со столичным?
— В целом, да. Лучший и самый крупный среди региональных — Центр детской онкологии и гематологии в Екатеринбурге, которым руководит Лариса Геннадьевна Фечина. Создавался он при поддержке тогдашнего свердловского губернатора Эдуарда Эргартовича Росселя, нашедшего возможность выделить деньги, когда денег в стране не было, ректора Свердловского мединститута Анатолия Петровича Ястребова, который направил в помощь клиницистам вузовских преподавателей, и немецкого благотворительного фонда. Куратором Центра в те времена был профессор Фриц Лямперт из Германии, он организовал доставку лекарств через велосипедные туры «Эссен — Екатеринбург». Сегодня в екатеринбургском центре лечат детей не только из Свердловской области, но также из многих других субъектов РФ от Дальнего Востока до Белгородской области, от Ямала до Республики Крым. Это единственная клиника за пределами Москвы и Санкт-Петербурга, где детям проводится трансплантация гемопоэтических стволовых клеток. В Москве пациентов из Екатеринбурга нет — все необходимое лечение они получают в своем регионе.
— Какие новые возможности в лечении детских онкологических заболеваний появились в последние годы?
— Большие надежды мы связываем с недавними открытиями молекулярно-генетических механизмов возникновения и развития онкологии кроветворной системы и с разработкой таргетной, т.е. прицельной, коррекции молекулярных мутаций. Благодаря молекулярно-генетическим методам можно определить остаточную опухоль и контролировать ее с помощью иммунотерапии.
Высокому риску развития онкологических заболеваний подвержены дети с врожденными ошибками иммунитета, или первичными иммунодефицитами, когда происходит выпадение одного или нескольких компонентов иммунного аппарата. В 2023 г. в России стартовала государственная программа расширенного скрининга новорожденных на наследственные и врожденные заболевания. При раннем выявлении врожденных ошибок иммунитета есть реальные шансы их компенсировать.
Надеемся, что в обозримом будущем геномная картина острых лимфобластных лейкозов будет описана полностью, и появятся лекарственные препараты, которые позволят достигнуть 100-процентного излечения детей с ОЛЛ. Потенциально у тех, кто в детстве излечился от онкологии, в запасе несколько десятилетий жизни. К сожалению, сегодня многие выжившие после ОЛЛ страдают от хронических токсических эффектов и серьезных нейрокогнитивных последствий. Поэтому главными направлениями терапии станут снижение токсичности и разработка эффективных методов реабилитации детей. Это и девиз сотрудников нашего центра: «Работать, чтобы каждый ребенок был здоров».
Беседу вела
Е. ПОНИЗОВКИНА
Фотопортреты лауреатов
С. НОВИКОВ