Окончание. Начало в предыдущем номере
Главное белокаменное здание Демидовского лицея с коринфскими колоннадами, больше века красовавшееся на высоком берегу стрелки Волги и Которосли  символом интеллектуального Ярославля, выгорело до скелета от зажигательных снарядов красных, поскольку повстанцы поставили свою пушку прямо под его стены. Об этом позже написал в своем отчете исполнявший обязанности директора лицея дотошный профессор Василий Мышцын, поставивший моему деду «удовлетворительно» по предмету «Церковное право». Зачем так изуверски надругались над честью и гордостью города, его фасадом, толком не смогли объяснить потом ни палившие по нему большевик Громов, ни полковник царской и генерал колчаковской армий Перхуров, переваливавшие вину друг на друга. Слава Богу, служащие успели спастись. А вот первейшая в стране библиотека из 16 420 названий, 34 219 219 томов и 3 357 брошюр сгорела дотла. И с ней — лицейская атмосфера, как и зачатки отечественной цивилизованной юриспруденции, которые с таким упорством постигал студент Константин Понизовкин. Скелет же ДЛ, окончательно разобранный лишь в 1929-м, торчал над городом еще десяток лет апофеозом революционного безумия.

От родового гнезда Шмыровых остались одни руины, от «правобережного» же дома прадеда Семена Понизовкина — вообще только несуществующий ныне адрес. Так зачистили берега детства, юности и красивой любви моих дедушки и бабушки.

На чьей стороне был мой дед — на левой или на правой? Сочувствовал ли он инициировавшему мятеж  белогвардейскому Союзу защитников Родины и Свободы или наоборот, верил в «красное» дело? А может, вообще принадлежал к числу отъявленных монархистов? На этот счет никаких прямых свидетельств у меня нет, но я почти уверен: ни то, ни другое, ни третье. И мнится мне, что больше всего он переживал за близких, родную землю и ее жителей левого и правого берегов Волги одинаково. И, будучи адвокатом, то есть защитником по натуре, старался защитить их, как мог. Неслучайно одно время меня преследовал сон (бывает же такое!): студент с очень знакомым лицом бежит по улице среди каких-то развалин под артиллерийским огнем и сбивает с ног мальчика, закрывая собой от снаряда. А через много лет ярославский краевед, исследователь истории нашего рода Александр Пенкин доподлинно установил: во время мятежа студент Понизовкин работал санитаром скорой помощи.

Однако молодость и любовь брали свое несмотря ни на что, к тому же сроки обязывали. 15 февраля 1919 года Константин и Лидия зарегистрировали законный брак, а четыре месяца спустя у них родился первенец, наш дядя Игорь. Семья для них была выше любых революций и мятежей. При этом дед упрямо продолжал учиться, совмещая вечернее студенчество с дневными заработками на хлеб насущный, хотя лицей перестал существовать и физически, и формально. В том же году, почему-то задним числом, Владимир Ульянов-Ленин подписал декрет Совета народных комиссаров, гласивший: «В ознаменование Октябрьской революции 1917 г., раскрепостившей трудящиеся массы от политического, экономического и духовного гнета со стороны имущих классов и открывшей им широкие пути к источникам знания и культуры, учредить государственные университеты в городах Костроме, Смоленске, Астрахани и Тамбове и преобразовать в государственные университеты бывшие Демидовский юридический лицей в Ярославле и педагогический институт в Самаре. Сроком открытия университетов считать день первой годовщины Октябрьской революции — 7 ноября 1918 г.». И если большинство названных вузов учреждались с нуля, то лицей, «открывая широкие пути», похоже, решили преобразить до полной неузнаваемости. Размещался вуз теперь в зданиях бывшего духовного Ионафановского училища и духовной семинарии. Главный, юридический, факультет в нем закрыли, превратив в ФОН — факультет общественных наук с тремя отделениями: юридическо-политическим, экономическим и историческим. Собственно юриспруденцию, видимо, вообще надумали свернуть, пытаясь насильно перевести учащихся на совершенно другие несмежные специальности как бы по их собственному желанию. Иначе откуда бы взялось обнаруженное А. Пенкиным в архиве крайне странное заявление за подписью деда: «Прошу зачислить меня в число студентов Медицинского Факультета Ярославского Государственного Университета с оставлением на юридико-политическом отделении Факультета Общественных Наук» и справка о зачислении туда «с правом закончить испытания» на этом факультете? Выходит, он решил учиться на доктора, чтобы стать юристом? Но в дипломе его значатся лишь два специализированных предмета, имеющих отношение к медицинскому делу — «судебная психопатология» и «судебная медицина», все остальные — юридические. Тут явно какая-то бюрократическая казуистика, уловка, чтобы обойти указание сверху, скорей всего, связанная с одной из убийственных фраз вождя революции и реформатора высшего образования: «Юристов надо брать ежовыми рукавицами, ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентная сволочь часто паскудничает! ».

Так или иначе, дед мой паскудничать не намеревался. Напротив, старался вписаться в новые университетские порядки, на «весьма удовлетворительно» сдал злободневную дисциплину «Рабочий вопрос, профессиональное и трудовое право» и даже был делегирован от студенчества в состав комиссии по созданию Рабочего факультета. Естественно, он не возражал против доступа пролетариата к источникам знания и культуры и приветствовал просвещение для всех. Но и собственное образование ему хотелось, наконец, узаконить. Однако в новом университете, при всем громадье планов (теперь в нем предполагалось готовить еще и педагогов, археологов, врачей, а позже и агрономов), учиться стало значительно трудней, и не потому, что усложнились программы и надо было искать насущный хлеб. Источники мелели. Библиотека сгинула в огне. Кладезь римского права Бенедикт Корнелиус-Фрезе эмигрировал в родную Латвию. Протоиерей Дмитрий Глаголев вернулся к служению и был расстрелян за попытку предотвратить закрытие храма. Новых профессоров, причем столичных, вроде бы набрали на работу вахтовым методом и даже выделили им особый вагон, отправлявшийся из Москвы два раза в неделю. Но ни на кафедры, ни на занятия они часто не являлись — после мятежа появляться в Ярославле долго еще было просто страшно. Через пень-колоду ходили в университет и студенты. В 1920−1921 учебном году их числилось аж 2 316, фактически же учились 803, включая моего деда, о чем ему выдали справку, что он «занимается науками», в том числе чтобы решить вопрос с воинской повинностью (в Красную армию он не рвался точно). После победоносного окончания Гражданской войны лучше не стало. Поросль старорежимных адвокатов, судей, прокуроров теперь уже окончательно решили истребить под корень, чтобы больше ничего подобного не выросло никогда. Главпрофобр Наркомпроса РСФСР (полностью — Главное управление профессионального образования Народного комиссариата просвещения; от одного скопища этих чиновных букв сводит скулы) настоятельно предложило прикрыть и новоявленный ФОН «в лице его правового отделения» уже к началу 1922–1923 учебного года. Чтобы оттянуть его «смерть», понадобилась куча писем и ходатайств, в том числе от председателя губисполкома, губернского прокурора и председателя губернского совета народных судей, в которых указывалось, что ярославская юридическая школа — «старейшая в республике», бюджет ее невелик и она весьма полезна для подготовки столь нужных стране «судебных деятелей». Под этим давлением президиум коллегии Главпрофобра (там была еще и коллегия, а над ней — целый президиум!), сцепив зубы, продлил срок ликвидации ФОНа на пару месяцев, сурово предупредив: «срок окончательный и дальнейшему продлению не подлежит». И был по-своему прав. Все шло к тому, чтобы «судебные деятели» нового образца обходились вообще безо всяких судов и образовательного фона, решая дела на троих. А через год, в аккурат после кончины учредителя Ильича, приказал долго жить и сам едва народившийся университет. Ему полностью перекрыли финансирование.

Но дед таки прошел весь этот фантасмагорический марафон и успел к финишу. Его диплом — свидетельство «об окончании полного курса», хотя и без указания специальности (скорее всего, Главпрофобр уже внес слово «юрист» в черный список) датирован 15 апреля 1924 года. То есть Константин Понизовкин стал одним из последних выпускников канувшего в лету вуза и носителей лицейского духа и права. 

Нет, не случайно носил он на лацкане лучшего своего пиджака (одного из двух) университетский ромб — правда, не тот, основательный, лицейский, с позолоченным двуглавым орлом и короной Российской империи, а типовой, советский, выданный ему, как гласит штамп на свидетельстве, много позже в МГУ. Это был не просто значок, каких потом скопились тонны в активах новых образованных людей. Его я помню в солнечном луче, упавшем на еще открытый гроб любимого дедушки. «Что это так красиво блестит на деде?» — спросил я, трехлетний малыш, своего папу. «Орден», — попробовал папа уйти от наивного детского вопроса, но ни на йоту не погрешил против истины.

Андрей ПОНИЗОВКИН
Автор сердечно благодарит за помощь в сборе материала Александра Пенкина и Нину Мальцеву.
На архивных фото: Демидовский юридический лицей, Ярославль. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1910 г. Архив библиотеки Конгресса США; разбор руин здания Демидовского юридического лицея, 1919 г.  https://pastvu.com/p/208119