Старший научный сотрудник Института истории и археологии УрО РАН кандидат исторических наук Михаил Михеев — лауреат премии губернатора Свердловской области для молодых ученых в номинации «За лучшую работу в области гуманитарных наук». Наградой отмечен цикл его исследований «Урал и Украина в системе межрегиональных противоречий 1920–1930-х гг.», выполненный при поддержке Российского научного фонда.

В центре работы — один из ключевых вопросов советской индустриализации: где должна была формироваться металлургическая база страны и как распределять между крупнейшими промышленными районами инвестиции, сырье и транспортные ресурсы. В 1920-е годы основными центрами черной металлургии СССР оставались Урал и Украина. Однако представления о будущей индустриальной карте страны заметно расходились.

Темой Михаил Михеев занимается давно. Одна из первых его статей по этому сюжету была написана еще в 2017 году. Само противостояние хозяйственных проектов в 1920-е годы также не было тайной: его широко обсуждали экономисты, инженеры, плановые органы и профессиональная печать.

— Во второй половине 1920-х годов этот конфликт приобрел достаточно жесткую форму. В инженерно-технической среде, среди экономистов о нем знали и говорили на самых разных уровнях. Позднее, в 1960–1970-е годы, когда писалась история индустриализации и индустриального Урала, этот сюжет упоминался значительно реже. В том числе потому, что многие участники тех дискуссий (и со стороны центра, и со стороны Украины, и со стороны Урала) были репрессированы, — отмечает ученый.

Истоки противоречий уходили в позднеимперский период. К началу XX века Урал и юг Российской империи превратились в конкурирующие металлургические районы. После революции новая власть получила в наследство уже сложившиеся предприятия, сырьевую базу, транспорт и географию производства, но теперь обладала значительно большими возможностями непосредственно направлять экономическое развитие.

Одной из главных проблем 1920-х годов стал дефицит металла. Советская экономика восстанавливалась после войн и революции, одновременно готовясь к крупному промышленному рывку. Для строительства предприятий, транспорта, энергетики и машиностроения требовались сталь и чугун в масштабах, которые существующая металлургия обеспечить не могла. Михаил Михеев напоминает бытовавшее в начале XX века выражение: уголь и железо называли «эмбрионами промышленности».

У страны имелись два основных металлургических района. Украина располагала сложившейся промышленной базой, связанной с углем Донбасса и рудными месторождениями юга. Урал обладал значительными запасами железной руды, однако его производство сохраняло тесную связь с древесным углем, что ограничивало возможности резкого роста.

Отсюда возникли две перспективы. Можно было направить основные капиталовложения в дальнейшее расширение украинской металлургии. Альтернативой становились глубокая реконструкция Урала и его соединение с угольной базой Кузбасса: каменный уголь Западной Сибири предполагалось перевозить на уральские заводы, а уральскую руду — в обратном направлении.

— С одной стороны, можно было вложиться в уже построенную украинскую промышленность. Возникал вопрос: сможет ли она одна покрыть металлический голод, дать столько продукции, сколько потребует развивающаяся страна? Другой вариант — связать Урал и Кузбасс, построить новые металлургические предприятия и таким образом резко увеличить производство металла, — поясняет Михаил Михеев.

К середине 1920-х годов спор вышел в публичное профессиональное пространство. Одним из активных сторонников Урало-Кузнецкого проекта был выдающийся российский горный инженер, один из основоположников горно-металлургической отрасли Кузбасса Иосиф Иосифович Федорович. В 1925 году вышла его работа «Будущее Урала-Кузбасса». В ответ экономисты Госплана УССР подготовили серию публикаций, где этот проект подвергался критике и обосновывалось преимущественное развитие промышленности Украины.

За спором о заводах и железных дорогах стояли разные представления о пространственном развитии страны. Украинский вариант продолжал тенденцию так называемого южного сдвига промышленности, возникшую еще в Российской империи. Урало-Кузнецкий проект означал развитие производительных сил восточных районов и создание новой металлургической базы вдали от западных границ.

При этом противостояние нельзя свести к простой схеме «Урал против Украины». Исследование Михаила Михеева показывает, что внутри самих регионов отношение к проектам различалось. Урало-Кузнецкая идея во многом продвигалась из Сибири и получила мощную поддержку центральной власти, тогда как часть уральских управленцев относилась к ней без большого энтузиазма.

Существовали и экономические аргументы против дорогостоящей реконструкции. Старая древесноугольная металлургия давала сравнительно небольшие объемы продукции, но металл обходился дорого, и при определенных условиях такое производство оставалось выгодным предприятиям. Государству же требовалось резко увеличить количество доступного металла.

Поэтому выбор между двумя моделями, подчеркивает Михаил Михеев, нельзя объяснить одним сравнением затрат.

— Экономика тогда существовала в неразрывной связи с политикой. Решение проблемы металлического голода было задачей политической наряду с вопросами обороны и другими крупными государственными проектами. Здесь не могла действовать исключительно бухгалтерская логика. Были люди, в том числе на высоких должностях, которые исходили прежде всего из экономической целесообразности. Такие противники Урало-Кузнецкого проекта были и на самом Урале.

На решение влияли и соображения безопасности. Советский Союз был сильно ограничен в доступе к внешним ресурсам, а опыт Первой мировой войны заставлял учитывать уязвимость промышленности, сосредоточенной в западных районах. Создание мощной базы в глубине территории приобретало стратегическое значение.

В итоге Москва поддержала развитие Урало-Кузнецкого комплекса. Речь шла о создании еще одного мощного промышленного центра и глубокой перестройке самого Урала, при этом украинская металлургия продолжала расширяться.

Отдельной темой исследования стал регионализм — столкновение территориальных хозяйственных интересов внутри централизованной советской системы. В 1920-е годы значительная часть статистики, проектов и обоснований поступала в Москву из регионов, а местные органы могли продвигать собственные инициативы и оспаривать решения ведомств.

— Региональный фактор был очень значимым. Проекты выдвигались снизу, в Москве с ними уже работали. Тот же Урало-Кузнецкий проект, который затем активно продвигался центральными структурами, во многом был инициирован в Сибири. В дальнейшем выстраивалась все более жесткая система отраслевого управления, но противоречия между ведомственным и территориальным принципами никуда не исчезли, — подчеркивает исследователь.

К концу 1930-х годов прежнее соперничество Урала и Украины постепенно утратило остроту. Индустриализация изменила промышленную географию страны: уральская металлургия отказалась от прежней зависимости от древесного угля и стала частью комплекса, связанного с ресурсами Западной Сибири. Одновременно усилилась система отраслевого управления, а на первый план вышли уже другие межтерриториальные и межведомственные противоречия.

Работа над этим сюжетом позволила Михаилу Михееву подробнее проследить зависимость между технологией и экономическим устройством общества. История уральской металлургии показывает, что техническое решение существует в конкретной хозяйственной среде и меняется вместе с ней.

— Для меня еще более стсла связь технологий и социально-экономической конъюнктуры, — говорит он. На примере развития уральской промышленности очень хорошо видно, что определенные технологии могут существовать только в определенных социально-экономических условиях. Смена этих условий ведет к угасанию одних технологий и возникновению новых.

Сейчас Михаил Михеев совместно с коллегами занят изучением и оценкой косвенного экономического ущерба, понесенного Уральским экономическим районом в ходе Великой Отечественной войны. Этот проект также реализуется при поддержке РНФ.

Вадим МЕЛЬНИКОВ